Домой / Рассказы о полетах / Налеты и результаты

Налеты и результаты

Аэрофутуризм

Ох, лучше бы он уполз поскорей к себе. Лезет тут со своими разго­ворами. Да еще ладно бы на земле, в тишине, а то тут  шум от двигате­лей стоит ужасный, фюзеляж вибрирует, — чтобы хоть что-нибудь расслы­шать приходится к самым губам говорящего ухом прилипать, а для этого ухо мне нужно каждый раз из мехового шлема извлекать.

Знает ведь, что неприятны мне эти разговоры, смущают они меня, а все равно только на эту тему и выходит. Вообще, я не против самой темы, и всегда с интересом слушаю разговоры Шмыго о девушках, если это не задевает моих отношений с ними. А он, напротив, поговорит, поговорит о своих девушках, а потом принимается меня о моей расспрашивать. На­верное, он тоже не равнодушен к ней, и мне неприятно это.

Что я могу ему рассказать о наших с ней отношениях ?

 

 

Tullio_Crali1c Tullio_Crali2

Они похожи на отношения удава и зачарованного кролика.  Да, я от­даю себе отчет, что она не для меня, мне страшно с ней.

Хорошо о ней думать на расстоянии, понимая, что она есть и что она так улыбается тебе и ищет с тобой встречи.

Эта стройная девушка с приятным лицом и спокойным взглядом знает цену этому миру, она была командиром партизанского отряда и убила нес­колько человек. А после убийства сам встаешь на другую дорогу. Если ты -, то надо быть готовым, что и тебя, а это же совсем другое дело. Я же совсем другой, очень уж, что ли  осторожный во всем. А я ей все же нравлюсь. Меня это тревожит.

Сейчас пять часов утра, за бортом темнота.

Под нами сплошная облачность, в свете звезд похожая на снежную равнину. Но мне-то известно , что это омут, ступишь туда — и под тобой глубина на тысячи метров.

Облака, кажется, поглощают шум наших двигателей, изолируя нас от опасных обитателей подоблачного мира.

Справа по борту сверху медленно опускается огромное,  темное тело — это машина Тяжелого сравнялась с нами. Контуры его самолета размыты. Я смотрю на то место самолета Тяжелого, где должен сидеть такой же стрелок как и я. Мне очень грустно, перед моими глазами стоит возможная весна и недостижимая девушка в белом. Я смотрю на фотографию, приклеенную к стенке переборки.

На ней  весь наш экипаж и невеста командира.  На фотографии весна , все улыбаются , а  наш командир обнял свою не­весту за талию; на заднем плане видны корпуса авиашколы. Командир  много рассказывал нам о своей невесте. В результате мы все немного влюбились в нее.

Он очень  трогательно  прощался  с  ней — стоял молча вытянувшись по стойке «смирно» и мышцами скрипел от  напряжения.  Затем  отдал  ей честь,  повернулся  и, чеканя шаг, удалился в сторону аэродрома.  Она же, еще с полчаса стояла,  удивленно глядя ему в след, пока его фигура не слилась с камуфляжными сетками аэродромного хозяйства.

Хотя, если честно, то я удивляюсь ее реакции. Уж могла бы привык­нуть к его чудачествам.

Во время прощания мы стояли в метре от них, переживая за команди­ра. Когда он исчез в дали, нам стало как-то неловко, поэтому мы по очереди повторили его действие, оставив девушку командира одинешенькой в чистом поле.

Мне и Шмыгу  прощаться было не с кем. Шмыг сказал, что мы точно не вернемся и поэтому предложил как-то скрасить последний день жизни — ограбить мясную палатку и наестся как следует.

 

 

Tullio_Crali4

Я же надеялся, что мы упадем в океан и каким-то образом выживем.

Светает. Под нами по-прежнему облака.

Грозный красавец «Безжалостный Уничтожитель» Тяжелого проявляется из мрака , хо­рошо видны три торпеды подвешенные к его брюху ,на каждой надпись — «Болезненную смерть «Суоме»!». Под брюхом нашего «Безжалостного Уничтожителя» тоже имеется грозное оружие, с соответствующими надписями.

Из окна переборки появляется голова Шмыга. Он тянется ко мне , как для поцелуя — сказать чего-то хочет. Я приблизился к его черепу.

Шмыг показал пальцем на фотографию и сказал: «Непра­вильно он с ней».

— Почему ? — заорал я  ему в щеку.

— Да не так с ней надо.

— Ты-то откуда знаешь?

Шмыг немного потрясся мелким хохотом.

— Не очень убедительно она с ним прощалась. Знаю я нашего коман­дира.  Сидел  все вечера молча глядя на свою саблю,  все разговоры — о сослуживцах. А она же из восточной провинции. Там думают и говорят ру­ками.

Я отодвинулся от Шмыга  и попытался представить возможное развитие событий, если бы командир поразмышлял о предмете своей страсти руками.

— Командир был бы комиссован после минуты, воплощая в жизнь вторую главу «Персиков и яблок», — сказал я.

— И добрался бы он до второй главы исключительно из-за того что первая прошла бы незамеченной в его исполнении, — добавил Шмыга.

Шмыг стал мне подавать знаки, говорящие о том, что ему есть еще что сказать.

— Такая девушка подошла бы для Хвоста, — продолжил он, — вот Хвост смог бы, хоть и предельно добрый человек был. А вот с женщинами так ловко у него получалось, так естественно и не обидно совсем, что я-то думал, другим способом он «прикинется».

— Каким ?

— Соответствующим!

Мы вспомнили обстоятельства смерти Хвоста и немного посмеялись. Что и говорить, а погиб он так же нелепо, как и большая часть наших пилотов, но если остальные пилоты погибают при выполнении различ­ных заданий и поручений и часто не по своей вине, то смерть Хвоста была как учебное пособие о том, что нельзя делать и что за это бывает.

Он самовольно ушел в город и напился, познакомился с неизвестной девушкой и получил от нее в подарок сверток с надписью «Галеты». Он был задержан при возвращении в часть. Сверток был конфискован. А через час этот сверток разнес на мелкие кусочки офицерскую палатку, вместе с ужинавшими там офицерами.

Наутро , за сотрудничество с разведкой противника его повесили, прямо на плацу, перед лицом всей части.

Смерть, а смешно все же. Не так, так иначе убился бы, уж больно невезучая часть ему попалась. Спустя два дня после казни половину его отряда в транспортный самолет загрузили- для отправки на фронт. При взлете самолет потерял управление и рухнул в ангар, в котором готови­лась к отправке вторая половина его отряда. Обычная история, были случаи целыми полками на параде гибли.

В наушниках раздалось шипение, сквозь которое донеся хриплый го­лос. Это сидящий за перегородкой, в метре от нас командир заругался по внутренней связи: требует повысить бдительность.

Вскоре к нам заглянула и его бритая голова.  Лицо свирепое, брови на лбу пляшут, рот ходуном  ходит — недоволен командир.

Шмыг отползает в свой угол, я кладу руки на затвор пулемета и вращаю головой в поисках цели.

Взошло солнце, заиграв тысячами зайчиков на плоскостях нашего «Безжалостного Уничтожителя». Скоро выходим в район предполагаемого нахождения це­ли. В кабине слегка попахивает гарью; в животе постоянное бурчание.

Снижаемся. Теперь вокруг серые облака, в этом мире нет солнца.

Командир и штурман всматриваются в тающий горизонт — корабль ищут, я и Шмыг ждем чем это все закончится.

В «Уничтожителе» Тяжелого  тоже, наверное, все подались вперед и желваками играют.

Штурман вскрикнул и указал пальцем на едва различимое пятно на теле океана. Командир поворачивает штурвал вправо и подает его от себя, горизонт накреняется, справа от меня серый океан, слева серое небо. Если бы штурман посмотрел в другую сторону — мы бы обязательно проле­тели мимо этого пятна, ведь действительно так тяжело найти корабль в огромном океане. Я-то в тайне надеялся, что мы его не найдем и свалим­ся в океан, когда кончится топливо. Так обычно и заканчиваются охоты наших славных «Уничтожителей». Хоть и понятно , что конец один, но все же по­веселее как-то, да и оттянется на несколько  часов.

Тяжелый тоже замечает «непорядок» , его самолет, огромный и чистый, повторяет наш маневр.

Сомнений быть не может — это корабль.

Ложимся на боевой курс. Двигатели ревут на тон выше. Штурман при­пал к прицелу и поднял руку, готовый в любой момент дать команду на пуск торпеды. Вот он повернулся к командиру, его глаза широко раскрыты так, что брови уперлись в шевелюру, рука задергалась: «Огонь!». Ко­мандир зашевелил губами и прищурился, самолет сильно тряхнуло — тор­педа пошла.

Мы прошли над кормой корабля. Взрыва не последовало, видимо, ко­манда слишком запоздала, торпеда прошла мимо. Но теперь с уверенностью можно сказать , что это действительно вражеский крейсер «Суома».

Командир продолжает шевелить губами и щуриться, он смотрит на штурмана.

Делаем разворот для второй атаки — и тут что-то громыхнуло рядом с нами. Там где миг назад гордо парил самолет Тяжелого, в воздухе колы­халось огненное облако, разметавшее во все стороны дымящие обломки. Я не мог поверить, что самолет может разлететься на такие мелкие кусоч­ки. Где же тела убиенных ?

Командир и штурман слышали по радио последние слова Тяжелого. Они смотрят друг на друга и понимающе кивают головами.

— Сбили ? — заволновался Шмыг.

— Торпеда, — отвечает  штурман.

Понятно, обычная история, машина Тяжелого  подорвалась на своей же торпеде, которую после приведения в боевое положение так и не удалось отстегнуть от самолета.

Мы пошли на разворот, а за нами, отставая и снижаясь, продолжало колыхаться огненное облако. Еще долго в воздухе кружила обгоревшая фо­тография с Тяжелым, его невестой и экипажем на фоне летной школы. Они все тоже были, наверное, немного влюблены в невесту своего командира.

Второй заход — воздух вокруг нас содрогается от разрывов зенитных снарядов, швыряя самолет из стороны в сторону. Высота двадцать метров, под нами тяжелые гребни океана, машина содрогнулась, оторвав от себя оставшуюся торпеду. Промелькнули нагромождение надстроек крейсера — и огромный водяной столп взметнулся к небесам.

Попали!

Уголки командирского рта подтянулись к ушам, голова часто зат­ряслась — рад командир, гордится за нас всех.

Он смотрит на прикрепленную к приборной панели фотографии, с нее она отвечает ему улыбкой. Настроение у него улучшается, он решает не таранить корабль, море не накреняется для второго захода, командир прижимает самолет к океану, перед его глазами всплывает ее образ.

Он тяжело и радостно дышит — успех ! Значит он все делал в этой жизни правильно. Брызги волн смешиваются с каплями дождя. Было настоя­щее задание и был образ который уверено всплывал в сознании  при  его  выполнении. Все работало !

Самолет пару раз содрогается от попаданий, командир продолжает улыбаться и рассматривать образ. Что-то со скрежетом отвалилось от самолета, лететь стало легче и тише, только тряска стала  сильнее.

В наушниках раздалось шипение и слова командира, подводившего краткий итог налету, благодарит нас всех.

Сообщил нам о своем намерении продолжить полет в сторону базы.

Набираем высоту, уходим в сторону солнца.

Шмыг смеется и показывает на пробоину в метре от переборки.  Его лицо залито потом.

Уходим !

И это все ? Лишь два дыма на поверхности океана.

В этот момент по кабине прошла барабанная дробь, командир резко дернул головой и к стенке кабины прилипли несколько красных сгустков. Он медленно повернул голову и посмотрел на них широко раскрытыми удив­ленными глазами. Он повернулся к штурману, ища у него ответа , но штурман не мог ответить. Он сидел , сведя глаза к переносице, пытаясь привыкнуть к отсутствию части головы, начинающейся выше лба. Затем ко­мандир, сам поняв в чем дело, закрыл глаза и обмякнув повис на ремнях.

С приборной доски ему бесполезно улыбалась простреленная фотография.

С протяжным скрипом от самолета отвалилась еще какая-то часть. Вибрация уменьшилась, но сильно запахло гарью.

Какие мы все же молодцы с Шмыгом, мы могли потянуть за любой из этих рычажков, щелкнуть любым из этих тумблеров и все кончилось бы, но мы только немного покрутили штурвалом, и Шмыг немного помолился. В результате «Уничтожитель» коснулся воды на отмели, недалеко от бере­га.

Ветер высвистывал замысловатые мелодии , струясь бесчисленными ручейками сквозь разрушенное тело самолета. Я лежал в бомбовом отсеке и слушал, как где-то совсем рядом мягко шелестели волны.

Я засыпал и просыпался, у меня ничего не болело. Мне было покойно и радостно.

Шмыгу повезло немного меньше — его перетерло в пыль, остались лишь собранные мной трогательные останки.

Вчерашний день лежал в голове единой одноцветной массой без блес­тящих, ярких элементов, шумов и запахов.

Задание выполнено! Только по отношению к чему я точно сказать не могу — видимо контузия.

Мне просто покойно и немного весело.

Почему-то кажется, что теперь я смогу говорить со своей девушкой на равных.

 

Проверьте также

Аэрофутуризм

Аэрофутуризм